Цитати із інтервью Алекса Уебба

Ваши фотографии — это визуальный алфавит, а ваша работа по их редактированию и отбору— это визуальная грамматика. Вы потенциально можете быть очень интересным фотографом, но если вы неправильно отбираете свои фотографии, вы никогда не сможете выразить себя через этот вид искусства.

Есть вещи, которые не могут быть объяснены словами, иначе зачем бы нам было брать в руки фотоаппарат?

Для своего первого проекта выбирайте тему, по которой вы действительно сходите с ума, и неважно, если все вокруг вас говорят, что эта тема ничего не стоит, и никому не будет интересна. Ваша страсть к тому, о чем вы рассказываете, позволит вам сильнее взаимодействовать с миром, и в результате вы получите хорошие фотографии.

Когда вы слишком много думаете, вы теряете много возможностей.

Фотография уникальна с точки зрения взаимодействия с миром. Художник, запертый в белой комнате ограничен только своим воображением. А фотограф может сделать только белую фотографию, черную фотографию и автопортрет.

Выбирайте камеру и оптику так, как вам подсказывают ваши чувства и эмоции. Это касается также и кадрирования. В 99% случаев я не кадрирую.

Перед тем, как отправиться в какое-то место в командировку, я не пытаюсь прочитать о нем все, что только возможно. Я пытаюсь чтобы мои интеллектуальные познания о месте не обгоняли мои визуальные познания, и увеличиваю их параллельно.

Когда вы складываете серию, убирайте те фотографии, которые чуть послабее — это делает сильные фотографии еще сильнее.

В уличной фотографии вы всегда находитесь на грани хаоса. И вы должны сохранить для зрителя это ощущение, но в то же время организовать это все формально.

Я не верю в идеальную уличную фотографию. С одной стороны, она игрива, она играет с миром, но с другой стороны вам нужно как-то дисциплинировать картинку.

Уличная фотография рассказывает о различных действиях, не связанных друг с другом. Их связывает между собой только ваша фотография.

Художник рисует 13 картин, и из них 12 может повесить на выставке. Уличный фотограф отснимет тысячи катушек пленки в год, а в финальном отборе у него тоже будет 12 картинок.

Бывают дни, когда все не так, и ты в депрессии, но если заставить себя остаться на улице чуть подольше, то это настроение и приведет тебя к той картинке, которую ты должен был снять в этот день. Когда я был молодой, и приходил за советом к Куделке, он всегда проверял, насколько стерты у меня подошвы — достаточно ли я работал. Так что если вы расстроены, что ничего не получается, просто идите по улице дальше.

ЭПОХА ОТСТОЯ

Статтю скомуниздив з www.photographer.ru
автор - Валерий Щеколдин.
Эпоху застоя сменила эпоха отстоя. Чтобы в этом убедиться, достаточно посетить какой-нибудь популярный любительский сайт: эклектика, дикость, убожество мысли, печальное отсутствие жизни и содержания. Слова эти, возможно, не справедливы и относятся, естественно, не ко всем. Но я говорю не о частностях, а о преобладающей тенденции. Об оглушительной пустоте. Если бы пустота была только в снимках, то не стоило бы об этом и говорить: фотография не такое уж важное дело. Беда в том, что ныне пустота — основное содержание нашей эпохи. Нынешний наш человек внутренне пуст, потому что религиозный «дурман» из него вытравили коммунисты, коммунистический — вытравили демократы, а нынешняя власть (видимо, по привычке) скрывает свои идеологические пристрастия и во всем уповает на церковь. Но нынешний Бог — Мамона, а основная идеолгия — приобретательство. Мы вроде бы полностью заняты делом, но в душе у нас — пустота. Пустота же обречена рождать пустоту. Акту фотографирования предшествует процесс чувственного познания «объекта» — окружающей действительности. Если душа твоя спит или подыхает от голода, то ты в лучшем случае увидишь лишь форму: для того, чтобы ощутить содержание, у тебя нет просто «органа», а для того, чтобы его понять, у тебя нет даже повода. Есть ли для этого резервы — это уже другой вопрос. Именно поэтому большинство фотографов ищут одну только форму. Другого они не видят, не понимают, не интересуются.

Поводом для этой реплики послужил разговор двух известных фотографов — Мухина и Климова. Говорили они именно о форме. Особенно озабочен был Мухин. Он, роясь в стопках журналов и книг, доказывал, что прогресса в области формы многие годы все нет. Он признавался, что и сам бьется над этой задачей, но не может выйти из тупика: меняет фотоаппараты и оптику, а новое видение не приходит!

Оно и не придет. Сначала должно прийти новое мышление. Вы смеетесь? Вспомнился Горбачев? Но он принес не мышление, а зомбирование! Кое-кто не успел опомниться до сих пор. Но мышление, к счастью, никто пока еще не отменил. Может, прочесть пару книжек…так, от скуки и для разнообразия? Может, и внутри тогда что-нибудь стронется, заворочается, задышит, оживет? Может быть, заскрипят заржавевшие извилины, и процесс, наконец-то, пойдет? Давно пора.

 

Із висловів відомого радянського журналіста Валерія Аграновського

“Позвольте спросить, что такое журналист, лишенный
непосредственности, радости общения с людьми да еще с небогатым духовным
миром? Что он может дать своим читателям?”

И еще следует сказать об одном элементе журналистского дарования, без
которого трудно прожить творческой личности: о рабочем состоянии. При
внешней простоте и даже банальности эта формула содержит призыв к
самоограничению журналиста, к подвижничеству, если угодно, к спартанскому
образу жизни. Проще говоря, когда все окружающие легко отвлекаются от
различных забот, в том числе от профессиональных, журналисты продолжают
работать, их мозг постоянно “отбирает” и фиксирует то, что должно войти в
будущий очерк, статью, репортаж и т. д.
Может возникнуть вопрос: как сочетать необходимость удивления с
необходимостью сохранять постоянную трезвость ума и рабочее состояние? Вот
так и сочетать, вполне диалектично. хотя не утверждаю, что это легко делать.
Но без рабочего состояния кому нужно журналистское удивление? А без умения
удивляться как можно использовать постоянное стремление журналиста писать?”

Интервью С. Максимишина

Он один из лучших фотожурналистов в мире. Об этом можно хотя бы по наградам судить - в этом году Сергей Максимишин получил первый приз (и не впервые) на World Press Photo.
Он полагает, что фотожурналист может считать себя профессионально состоявшимся, если его фамилию знают сотня человек. Только эта сотня должна состоять из редакторов авторитетных мировых изданий. Фамилию Maximishin знают редакторы The Times, Time, Newsweek, Parool, Liberation, Washington Post, The Wall Street Jornal, Stern, Buisness Week, Focus, Der Profile, Corriere della Sera, не говоря уже о редакторах российских газет и журналов. Причем известность к Максимишину пришла, на взгляд со стороны, крайне быстро: он, физик по образованию, закончил факультет фотокорреспондентов при Санкт-Петербургском доме журналистов (где сам сейчас преподает) всего восемь лет назад.
- Сергей, в одном интервью вы на детском стишке показывали, что снимают фотожурналисты разного уровня. Дескать, плохой фотограф снимает, как “ехал Ваня на коне”, средний добавит: “вел собачку на ремне”, а отличный фотограф снимет еще и то, как “старушка в это время мыла фикус на окне”…
- В любой журналистской фотографии должен быть рассказ, а рассказ предполагает многоплановость. И в основе рассказа всегда должен быть конфликт - не бытовой (никто никого не бьет), а конфликт черное - белое, доброе - злое и так далее. Дают же “Оскара” в номинации “Актер второго плана” - так вот, второй план в фотографии, как правило, важнее первого. Та самая старушка, которая мыла фикус, часто важнее Вани на коне.
- В газете-то как раз все больше про Ваню.
- Газетные фотографии радикально отличаются от журнальных. Газетное фото часто не самоценно, оно должно привлечь внимание к тексту. Газеты читают утром в метро, поэтому фотография в них ближе к плакату - броско и понятно. Журнал читают вечером на диване, и фотография там для рассматривания. Мне она интереснее, хотя это не значит, что она лучше газетной. Есть же гении газетной фотографии - тот же Анатолий Мальцев.
- Как вы отреагировали на недавнюю затею запретить снимать “очень важных персон” без их разрешения?
- Меня это, честно говоря, не очень “парит”: я не снимаю политиков. Фотография, в которой я себя нашел, - социально-этнографическая… А у обычных людей я и так спрашиваю разрешение. Снимать человека против его воли безнравственно.
- То есть политики и звезды вам просто неинтересны?
- Да. В таких съемках очень мало фотографии и очень много психотерапии: “випы” очень капризны. Последняя ситуация: “Шпигель” мне заказал снимать Анну Нетребко, но менеджеры Нетребко стали мне объяснять, что ее можно снимать только в драгоценностях такой-то фирмы, что я должен согласовать с ними все снятое и так далее… В общем, я отказался.
- Как в разных странах люди реагируют на фотокамеру?
- Самое тяжелое место для съемок в мире - Москва. Она эклектична, картинка рассыпается. И куда бы ни направил камеру, тут же выскакивает охранник. Проще всего снимать в Афганистане. Там другая проблема: один круг по базару сделаешь - уже весь базар перед тобой выстраивается на съемку. В Грузии очень легко снимать - там абсолютная презумпция уважения к человеку. Не потому, что ты крутой фотограф, а потому, что, если ты не сделал гадости, ты уважаемый человек…
В мусульманских странах большие сложности со всякими госструктурами - очень много того, что снимать запрещают. В Ираке за мной ходил один их “гэбэшник”, который указывал, что снимать нельзя, но я ему платил 60 долларов в день и снимал что хотел. Правда, у него были свои пунктики: он не разрешал мне снимать ослов - потому что “некрасиво”. В общем, не поспоришь.
Северная Корея очень сложная страна, там со мной ходили три сопровождающих, назовем их товарищ Ли-1, товарищ Ли-2 и товарищ Ли-3. У них были четко поделены обязанности: товарищ Ли-1 отвечал за мое физическое тело (чтобы я был сыт, обут, одет, не сбежал); товарищ Ли-2 отвечал за идеологию (что можно снимать, а что нельзя), а товарищ Ли-3 руководил товарищами Ли-1 и Ли-2. И товарищ Ли-3 ко мне обращался только через них в зависимости от сферы интересов. И бессмысленно было предлагать взятку, потому что они боялись друг друга больше, чем меня.
- А в России какова динамика: легче было снимать лет десять назад или сейчас?
- Десять лет назад было легче… Хотя фотографы всегда делились на тех, кого бьют, и тех, кого не бьют. Есть простой тест: пойти на рынок поснимать. Один вернется с синяками, второму фрукты бесплатно дадут. Классический пример того, кого не бьют, - Игорь Потемкин. Или Сергей Каптилкин, он снимает моду: когда остальные фотографы, как волны, разбиваются о четыре кордона секьюрити, Каптилкин идет по морю аки по суху, и его никто не останавливает.
- Как действуете лично вы, чтобы не быть битым?
- У меня очень редко возникает необходимость попадать туда, куда не пускают. А так есть своя технология. Я знаю, что нет лучше способа расположить к себе человека, чем спросить у него совет. И потом, я никогда не жалею времени “на поговорить”.
Только один раз был эксцесс в Ираке: мы с Юрой Козыревым, очень известным фотографом, попали на полуостров Фоу в южном Ираке, где обитает странный народ, “болотные арабы”: живут на болотах, ловят рыбу, на рынках у них торгуют женщины. И вот видим на рынке этих женщин, а вокруг них летают, сверкая в контровом свете, миллионы мух - фантастическая картина. Только достали камеры - нас закидали рыбой. И мы убежали.
Но в принципе агрессивность только оттого, что человек не понимает, чего ты хочешь. Когда приходишь на наш рынок, где половина без регистрации, а половина в розыске, и достаешь большую камеру - естественно, будут проблемы. Я на рынке очень долго достаю камеру. Чтобы те, кому надо, успели удалиться. К тому же на рынке всегда есть главный, я подхожу к любому торговцу, говорю: мне снимать надо - с кем я могу это обсудить? Меня ведут к какому-нибудь Муслиму, и я с ним договариваюсь.
- Вы ведь еще из тех немногих фотожурналистов, кто сам пишет тексты к снимкам…
- Я работаю для немецкого агентства, и никто не пошлет, например, в Таджикистан по моим следам корреспондента. Поэтому пишу по стандарту - полторы тысячи слов на английском языке. Это, наверное, плохой текст, но я знаю, что журналист, который будет его обрабатывать, все поймет. А вообще не люблю писать. Это как мыть посуду: умею, но не люблю.
- Фотография теперь крайне доступна, не потеряла ли она из-за этой доступности свое влияние?
- Мне кажется, фотография вообще перестала влиять на общество. Раньше с ежегодной выставки World Press Photo люди выходили в состоянии катарсиса, а сейчас - с мыслями “Ну сколько можно!”. Фотографию военную, социальную упрекают в излишней кровавости, акцентированности на горе. Очень много дискуссий идет о поисках нового языка, потому что старый уже не работает…
Помните знаменитую фотографию времен войны во Вьетнаме - с бегущей из горящей деревни голой девочкой? Думаю, этот снимок во многом остановил войну. Сейчас, каких бы ужасов мы ни снимали, ничего не изменится.
Кстати, немногие знают, что то фото кадрированное. Недавно был опубликован полный вариант: справа от бегущей девочки идет американский солдат и улыбается. Полное ощущение, что он гонит детей на фотографа, и это радикально все меняет. И что есть правда в фотографии - большой вопрос. В 2002 году на World Press Photo победила блестящая серия, где “наши” афганцы убивают “не нашего” талиба. Жюри, уверенное, что автора нужно поощрить, тем не менее было убеждено в том, что расстрел устроили для фотографа. Не потому, что он просил, а потому, что он там был. Фотограф - мощный катализатор событий. Или ингибитор. Соответственно, вопрос: что мы снимаем - жизнь или реакцию жизни на себя?..
Бывают вопиющие истории. Например, когда фотожурналист в Руанде находился возле умирающего истощенного мальчика, к которому уже слетались птицы, и ждал, когда мальчик умрет и птицы примутся за дело. Но это патология.
- Интересно, как эти некрасивые закулисные истории становятся известны?
- По-разному. Один очень известный российский фотограф присылает из Чечни фотографии: колонна беженцев попала под бомбы федералов, и два фотожурналиста, ехавшие с колонной, побросали все и стали помогать людям. В агентстве тому фотографу сказали: “С ума сошел?! Если мы выставим эти фото, то у всех будет вопрос: почему фотографы тех изданий помогали, а ты, гад, снимал?”.
Вообще за последние два года профессиональное коммьюнити лихорадит - один скандал за другим. Сначала в Ираке фотограф “Лос-Анджелес Таймс” (снимать для которой, как петь в “Ла Скала”) совместил снимки в “Фотошопе” и так спешил, что на фото слева и справа получился один и тот же иракец. Потом “Нью-Йорк Tаймс Мэгэзин” послал фотографа в канун годовщины 11 сентября в мусульманские кварталы Нью-Йорка, и тот, увидев мальчика, который играл пластмассовым пистолетом, попросил его прицелиться в огромный билборд “Мальборо”. А мимо проходили два молодца из Ассошиэйтед Пресс и тихо сняли весь процесс уговоров…
- Кто в фотографическом мире сейчас, так сказать, в авангарде?
- Законодатели моды в фотографии сейчас датчане. Концентрация победителей конкурса World Press Photo на душу населения там раз в десять выше, чем у американцев.
- А можно описать словами, как датчане снимают?
- Нет. Я своим студентам говорю, что хорошая фотография та, которую невозможно описать словами. Любое искусство стремится стать похожим на музыку, потому что музыка — единственное из искусств, которое действует не через голову, а внутривенно. И фотография тем лучше, чем меньше в ней литературы и больше музыки. Фотография сейчас ждет свой “Черный квадрат”, который когда-то поставил точку на предметной живописи. Возможно, ломография - “черный квадрат” фотографии.
- Язык российской фотографии тоже не описать?
- Один человек из жюри World Press Photo мне сказал: я русскую фотографию узнаю безошибочно - она слишком правильная. Она идеально выстроена, но это неинтересно: нет ощущения легкости, мимолетности. И русские фотографии, как сказал тот человек, часто “пахнут потом”. Видно, что фотограф ждал, мучился, что далось тяжело.
- Вы знаете конъюнктуру, знаете, что продается, а что нет. Но вы ведь можете ошибиться, недооценить какой-то снимок, положить его в стол…
- А что такое хорошая карточка? Та, которая продается? Та, которая тебе нравится? Та, которая имеет отношение к искусству? С точки зрения эстетики - да. Очень часто бывает, что смотришь старые пленки и думаешь: где были мои глаза, там откровенно более сильные кадры! Но конъюнктуру понять довольно легко. И фотограф ведь не столько дирижер, сколько первая скрипка. Он работает по заказам. Не надо для “Шпигеля” работать, как для “Штерна”. И вообще, если ты профессионал, ты должен делать так, как тебе заказывают.
- Вы вообще говорите: нет, ребята, за этот заказ не возьмусь?
- Ну вот, как уже говорил, отказался снимать звезду. Но я знаю, что второй раз я “Шпигелю” не откажу. За каждым фотографом стоит длинная очередь тех, кто поднимет брошенное знамя. Это дико конкурентная среда.
- Фотоконкурсы, наверное, не столько для самоутверждения, сколько для того, чтобы тебя редакторы изданий знали?
- Да, фотограф, как собачка: чем больше медалек, тем дороже щенки.
- Как обстоят дела в Петербурге с фотожурналистикой?
- Петербург превратился в столицу фотографии. Во-первых, по количеству фотографических событий интересных и важных он сильно превосходит Москву. Во-вторых, новых имен существенно больше, чем в Москве. Во многом это заслуга Павла Ивановича Маркина - половина фотографической питерской жизни держится на нем.
Но в Питере негде печататься, здесь почти нет журналов. Мой продукт - серия фотографий на одну тему, и себестоимость этого продукта настолько высока, что здешние журналы не потянут. В Москве такие журналы уже есть, но там другая беда (вообще-то всероссийская): невозможно опубликовать социальные фото.
- Потому что “ну сколько можно!”?
- Нет. Потому что главная проблема российских журналов - абсолютная диктатура рекламодателя. Никто не даст рекламу своих поганых часов или колготок рядом с фотографией больного, убогого. Разве что в гламурных журналах появляются социальные темы.
- В гламурных?! Вот уж странно…
- “Мари Клэр” или “Вог” на Западе печатают очень жесткие статьи - два года назад на World Press Photo победила история о самосожжении женщины в Афганистане, снятая для “Мари Клэр”. Когда этот журнал появился в России, я для них делал несколько социальных историй, но сейчас таких тем не заказывают.
Из общественно-политических журналов, наверное, только русский “Ньюсуик”, у которого очень много денег и который плевать хотел на рекламу, может себе позволить такие темы.
- А за границей дают рекламу часов рядом с фото инвалида?
- Запросто. Там рынок устоялся, и рекламодатель понимает, что журнал должен быть еще и интересным. Но вы можете себе представить в России журнал типа “Штерна”? У нас из общественно-политических журналов самый массовый “Итоги” (кажется, 60 тысяч тираж). А у “Штерна” тираж 2,5 миллиона.
У нас живут журналы для развлечения. А общественно-политические - нет. Я сначала думал, что это какая-то политика, а потом понял, что людям просто такие издания не нужны.
…Я в Питере давно не снимаю еще и потому, что уже очень трудно найти здесь свежие интересные сюжеты. Интересная история дорогого стоит, в российской фотожурналистике и просто журналистике сейчас абсолютный кризис тем: за 1990-е все сняли беспризорников, тюрьму, Большой и Малый академические театры, балет, православие и т. д. Я ведь могу запросто и за бесплатно снимать, если история мне интересна.
- Сергей, вы, наверное, без фотоаппарата из дома не выходите…
- Да ну, что, я с ума сошел!
- А вдруг хороший кадр упустите?
- Для меня отдельный кадр - это такая штука, которую и выкинуть жалко и девать некуда. Я работаю с большими темами. Еду, допустим, в Бурятию, сижу там долго, снимаю шаманов.
- И ни разу не было такого: поехали в командировку, а вернулись ни с чем?
- Как это ни с чем?.. Ну вот сейчас я ездил на Камчатку для Geo - это была худшая командировка в моей жизни. Все, что могло пойти не так, пошло не так: сваливались с вездехода; ловили по тундре оленеводов - не поймали… Но в конце концов нашли сюжет.
- Бытовой вопрос: почему одни люди фотогеничны, а другие нет?
- Ну… Точно так же, как бывают люди красивые и не красивые… А вы никогда не задумывались, почему у людей на старых фотографиях лица как-то красивее, благороднее? Я долго думал над этим и, кажется, нашел ответ. Старая фотография - это фотография длинных выдержек: полсекунды, секунда. За это время мимолетные мимические движения лица сглаживаются, усредняются. А сейчас фото очень коротких выдержек: за тысячные доли секунды мимика не успевает усредниться. Я пробовал снимать портреты на выдержке одна секунда - получается очень похоже на старую фотографию. И лица не менее благородные.
Подготовила Анастасия ДОЛГОШЕВА


Цитати з майстеркласу фотографів Magnum

Про фотографію
Март 19th, 2008

Ні, я там не був зате була одна дівчина, яка і привезла звідки у блокнотику кілька думок…

Christopher Anderson.

Фотография — это прежде всего выбор. В чем заключается инстинктивная природа фотографии? Даже когда я иду по улице, или просто сижу в комнате, часть моей головы работает фотографически. Больше думайте о своем собственном выборе, делайте его осознанно. Приучайте себя к дисциплине тотальной готовности — идет ли речь об уличной или о военной фотографии.

Были времена, когда фотографы часами сидели на одной точке и учились наводить резкость на машины, чтобы потом быть не провалиться во время важной съемки.

Если вы хотите стать уличным фотографом, станьте сначала хорошим наблюдателем.

Крис пытается найти что-то практически в каждой фотографии.

Карточки, в которых вы делаете интересные ошибки, гораздо более интересны, чем удачные, но скучные карточки. Рискуйте во время съемки. Ищите такой способ видения, которого у вас раньше не было.

Делайте различие — мастер-класс — это мастер-класс, командировка — это командирока, а ваш собственный проект — это ваш собственный проект.

Люди думают, ты попал в «Магнум» и ты счастлив. Как бы не так. Кстати, я все еще на испытательном сроке в «Магнуме».

Сейчас очень интересное время в фотографии — все уже сделано до вас, и вы можете делать абсолютно все, что вам заблагорассудится.

Меня больше вдохновляет музыка и кино, чем фотографии других. Фотография для меня — это способ общения с миром. И очень важно не обмануть людей своими фотографиями. Всегда держите в голове дорогую вам идею, которую вы хотите изложить вашей фотоисторией.

Обучение фотографии — это не только разбор твоих работ, но и просмотр работ выдающихся фотографов, поэтому в Осло прибыл выдающийся состав Магнума, и другие фотографы.

В редактировании финального отбора последнее слово остается за тобой.

Раз я снял историю в чб, и потом как назло так и посыпались заказы в чб.

Вместе с Харви плыли в лодке к американским берегам с нелегальными мигрантами и лодка начала тонуть, и тут Харви сказал: «Крис, лучше ты сейчас начнешь снимать, иначе потом будет поздно». И так я стал снимать с мыслью о том, что может быть никто и никогда не увидит этих фотографий. Потом меня отправили в Сахару и я ехал с нелегальными мигрантами в набитом несколькими сотнями людей кузове грузовика — редакторы почему-то решили, что мне нравится жесть.

В конце концов я от этого устал и купил себе Holga. Она вернула меня к корням фотографии, это не эстетика, а магия. После этого «отдыха» я стал ездить в Венесуэлу. Каракас — жестокий и чувственный город.

Не забивайте себе голову идеей, что вы обязательно должны быть фотографом-профессионалом в этом коммерческом мире. Просто будьте фотографом, найдите способ платить кварплату так, чтобы при этом снимать те карточки, которые вы действительно хотите снимать. Вообще это важно — понять для себя, КАКИЕ фотографии вы хотите снимать.

Вы не должны показать зрителю лошадь целиком, чтобы дать ему понять, что это лошадь.

Когда вы собираете фотоисторию, и какие-то хорошие карточки выпадают из ее идейной концепции, не жалейте их, выкидывайте из этой папки. Хорошая карточка всегда получит жизнь. Я предпочитаю очень лаконичный отбор. Если вы сомневаетесь, подходит ли карточка, убирайте ее смело.

Правило фотографии №1 — Всегда оставайтесь свободными и расслабленными, не делайте вымученных снимков.

В мире очень много людей, которые могут делать отличные снимки. Доверяйте себе и делайте их. Добивайтесь того, чтобы техническое исполнение стало незаметным для зрителя, и снимки привлекали их сами по себе.
Когда вы снимаете человека, покажите каков он, а не что он делает.

Крис очень тонко чувствует чужие фотографии, легко определяет, когда люди позируют, предугадывает даже историю создания фотографии. В некотором виде его мастеркласс похож на психологическую консультацию.

Хорошая фотография — это что-то вроде магии. Настроение — это все. Для меня каждая фотография имеет свой саундтрек. В смысле журналистики вы можете передать зрителю опыт пережитого вами. Что я почувствовал, когда стоял там и нажимал на кнопку?

Фотография — это не о том, что вы включили в кадр, а о том, что вы из него удалили.

На самом деле я не верю в объективность в фотографии. Я просто объясняю таким образом себе устройство мира.

Самая большая свобода фотографа — это когда у тебя нет выбора.

Когда Аведон начинал, он прежде всего написал список того, что он никогда не будет делать в фотографии

Richard Kalvar, экс-президент “Магнума”

Когда я рос, фото меня не интересовало, в моей семье не вы
писывали журнал Life, поэтому как следствие я и не смотрел фотографии.
В университете учился плохо, и поэтому его бросил.
3,5 года вообще ничего не делал.
Случайно познакомился с фотографом от мира моды, и он почему-то взял меня своим ассистентом, до сих пор непонятно, почему меня.

Он был высокообразованным человеком из мира искусства. Я проработал у него год. Он делился со мной камерами и опытом, показывал фотокниги. Потом я решил поехать путешествовать в Европу. И чуть не оставил дома камеру, потому что она никак не помещалась в чемодан. В итоге взял, 10 месяцев снимал без перерыва и после этого для меня не оставалось сомнений в том, фотограф я или нет.

Смотришь на 90% фотографий Калвара, и разбирает смех. «Я не думаю, что мои фотографии смеются на людьми, которые на них изображены, они смеются надо мной и над ситуациями, в которые мы попадаем по жизни.
Мы все зависим от непредвиденного. Приходишь снимать свадьбу, и все относятся к тебе как к мусору, а, фигня, вот тут фотограф ходит какой-то. Как только пытаешься снять незаметно, народ делает стойку и вопит: «ААААААА, фотограф!»

Сегодня зачастую непонятно, была картинка срежиссирована или нет.
От меня часто требуют поменять род занятий в фотографии, но я не соглашусь ни за что, хотя и получаю все меньше заказов от редакторов. Но коллеги пусть поступают как они считают нужным. Раньше ты мог поехать в место, где ты был первым фотографом, которого люди видели, а теперь даже на улице надо действовать исподтишка — кругом одни фотографы.
35 лет я складывал фотографии в маленькую черную коробку, в «Магнуме» все шутили по этому поводу, в итоге я их достал и выпустил книгу, приехал на ее презентацию в США, и ни одного журналиста не пришло. А я снимаю с 1966 года.

Chris Steele-Perkins

Ничего не может быть лучше, чем фотокнига, потому что тут ты сам выступаешь как фоторедактор, и если книга провалится, то это твоя вина, и больше ничья. Но я не могу просто выпускать книги, я должен зарабатывать деньги. Очень мало фотографов зарабатывают деньги, выпуская книги. Кстати, сначала я делаю книгу у себя в голове.

Я стал много путешествовать после того, как стал членом «Магнума», но я никогда не переставал фотографировать свою страну. Я более или менее могу попасть на любое место на этой планете.

Сфотографировал на выпускном балу девушку, у которой с верхней части тела упало платье, она захотела принт, увидев фотографию на выставке.

Когда-то было отличное время — журналы публиковали картинки!

Показывая картинки из Афганистана: «Я не буду вам ничего говорить про Афганистан, я хочу, чтобы вы сложили свое собственное мнения исходя из фотографий». Журналы хотят войнушку. Я искал другое.

David Alan Harvey

Я все еще начинающий фотограф.

Когда в 21 год мне отказал в публикации National Georgagfic я сказал себе, что теперь я не буду снимать цвет, а только чб.

Вместо этого я взялся за свой проект Tell It Like It Is — история бедной семьи, жившей от него неподалеку. На всю книгу он истратил 15 роликов пленки — больше денег не хватило.

Этот первый эксперимент заключался в том, что я хотел продать книгу и попытаться изменить жизнь в бедном районе.

Потом я заболел, не мог ходить и врачи сказали, что шансы на восстановление 50\50. Я смотрел в окно как в глазок, и я понял, что этой постоянно меняющейся картинки там мне хватит для счастья. Смотрел и наслаждался взаимодействием с миром.

Впервые покинул США в 30 лет, это поздно для человека, который так любит мир.

Я всегда пытаюсь что-то придумать, но большинство моих идей не получают воплощения.

Я всегда смешиваю журналистику и fiction.

Работаю с одной камерой и линзой. Ассистентами беру только тех, кого я хорошо знаю, кто может предугадать каждое мое движение.

Із книги “Дзен і стрільба з луку”

Я предположил, что должна быть некая связь между мишенью и наконечником стрелы, а следовательно, и апробированный способ прицеливания, дающий возможность попасть в цель.

Із книги ”Дзен і стрільба з лука”
«Конечно, такой способ есть, — ответил мастер, — и вы легко можете сами его найти. Но в этом случае почти при каждом выстреле вы будете попадать в мишень, и тогда вы не кто иной, как стрелок-искусник, который способен демонстрировать лишь самого себя. Для честолюбца, считающего попадания, мишень — это всего-навсего жалкий кусок бумаги, который можно разорвать в клочья. Великое искусство стрельбы из лука исключает подобное, полагая это нечистым, исходящим от злых сил. Великое искусство ничего не знает о мишени, стоящей на определенном расстоянии перед стрелком. Ему ведома только цель, достичь которой, овладев лишь техническими приемами, невозможно.